Триумф разрушающего дизайна

С этой точки зрения, с этой позиции и остальные работы, не попавшие в поле зрения Захарова и не расставленные по его полочкам и клеткам, воспринимаются аналогично - как мертвые вещи, убитые ироническим и презрительным взглядом из современности, составляющие снабженный этикетками инвентарь одного гигантского эстетического морга.

Некоторые из этих произведений сами как бы кричат: "Я мёртвый!" или "Я смешной!", "На меня смотреть страшно!" или "На меня смотреть стыдно!"; содержательный процесс, а иногда и формально обыгранный ритуал эстетического, нравственного, политического самоубийства включен в их образный строй, входит в их программу. Таков, например, живописный памфлет Бориса Орлова "Пантократор" (1990), с беспощадным сарказмом разоблачающий идеологию насилия и подчинения, сформулированную в словах "Стоять смирно" (их многократное повторение на полосках красного половика создает ощущение того обрывистого лая, в какой эхо обращает скандированную строевую команду); перечеркивающий траурной лентой - черной лентой смерти парадный, торжественно-симметричный иконостас советских орденов и медалей на белой пустой стене. Ни на что, кроме иронического восприятия, не рассчитана картина Комара и Меламида "Происхождение социалистического реализма" (1983): застывший, как истукан, Сталин в мундире генералиссимуса, с остекленевшим взглядом, объятый старческой похотью; златокудрая, полуобнаженная, в синих шелках и лентах, с повадками профессиональной шлюхи прекрасная "муза-художница", нежно поддерживающая одной рукой подбородок одеревенелого вождя и очерчивающая тонкой кисточкой, зажатой в другой руке, силуэт его тени на золотистой стене - прямой римский профиль. Искусство становится частью прелюбодеяния. И все это среди какой-то натужной, пошлой и грубой роскоши: величественные колонны, пышные драпировки, мерцающие античные светильники, -всё, удивительно, невероятно приближенное к архитектурному великолепию югендштиля, которым дышат мраморные залы "Мартин-Гропиус-Бау" (совпадение, которое никак не могли предвидеть авторы композиции, созданной в 1983 году, и которое сумели прекрасно обыграть устроители выставки, вписав эту картину в выставочное пространство как декоративное, сладко украшающее интерьер панно).

Выставочный дизайн на этой выставке решительно вторгается в ту сферу независимости от интерьера, которую, казалось бы, должен был обеспечивать некий исходный иммунитет станкового искусства. Рама, даже если она есть (а далеко не все картины представлены в рамах), здесь не отграничивает пространство данной картины от окружения, не создает волшебный эффект правдоподобия тех действий и изображений, которые, казалось бы, внутри картины должны быть автономны, не пересекаясь ни с чем, что находится за пределами реальной или условной рамы. Здесь сам подбор, само чередование экспонатов (при всей свободной развеске и расстановке все же достаточно плотно друг с другом визуально соприкасающихся) почти исключает возможность сосредоточиться на одном произведении. От того, что возникает рядом с ним, меняется и характер его восприятия, и его собственный смысл. Рядом с "Пантократором" Бориса Орлова невозможно воспринимать всерьез (как было задумано в давнем 1945 году и как это более полувека с той поры навязывалось, заучивалось, интерпретировалось, подчеркивалось всеми средствами показа и комментария) победно-героическую риторику "Славы павшим героям" Федора Богородского: едва ли не точно такой же иконостас орденов и медалей на пустой стене у Орлова и на груди скорбящего воина у Богородского, воспринимаемый в одном зрительном ряду, делает одинаково смешным и бессмысленным и то, и другое. Иронический взгляд и сарказм, обращенные современными художниками в советское прошлое, затрагивают образы, создававшиеся их авторами отнюдь не в ироническом и не в саркастическом ключе, разрушают, подвергают общей, проходящей красной нитью через все выставочное пространство эрозии ценности, которые когда-то воспринимались всерьез. Разве можно, к примеру, всерьез воспринимать не только "Тачанку" Б. Грекова, но даже "Смерть комиссара" В. Петрова-Водкина рядом с иронической, опрокинутой наголову, сплетенной в сплошном клубке солдатских шлемов, конских трупов, хвостов и копыт "красной кавалерией", запечатленной в композиции "Вперед назад" Марка Тансея (1986)? Разве покажутся прекрасными спортсмены на полотнах А. Дейнеки или П. Оссовского после того эстетического шока, который предлагает зрителю физиологически отвратительный муляж Олега Кулика "Теннисистка" (2003). А настойчиво транслируемые кино-роликами инсталляции того же автора, который в обнаженном виде с ошейником на шее передвигается на четвереньках, рычит, огрызается и лает, создают постоянный звуковой фон человеческого урчания и лая, на котором, вообще, немыслимо восприятие искусства в старой гуманистической парадигме "Человек - это звучит гордо". Все становится каким-то сплошным мусором - мусором ядерной радиации ("Карта Восточной части ССССР. Ракетные базы. Надежно" Анди Вартголя, 1985-1986), просто уличным мусором ("Акция 1 мая 1972 года на Карл-Маркс платц в Западном Берлине" Иозефа Бойюса, 1985), мусором человеческим, мусором лживой пропаганды ("Перед телевизором" Эрика Булатова, 1982-1985).

Продолжение: 1 2 3 4 5