Форма и контрформа

Несовпадение художественной правды с внешней реальностью нередко было причиной трагического непонимания художника обществом. Пронзительно искренний Ван Гог шокировал публику своим художественным прозрением мира, увы, не узнанного современниками. Постижение жизни искусством стоило Ван Гогу жизни собственной.


Но несовпадение несовпадению рознь. Иногда им оправдывается пустое оригинальничание. Художественное несходство должно быть точно направлено на создание образа, способного вобрать в себя большую правду жизни и человеческий смысл бытия.


Эстетика формы погружает "умное чувство" художника в самую сущность красоты, как свечения Формы в форме, пронзающее вакуум неведения о мире. Для древнекитайского человека пейзаж красив не сам по себе, а благодаря тому, что его созерцали древние мудрецы. Иконописец писал образ, который свидетельствовал о первообразе, который созерцал не он сам, а святые отцы. Снова форма в Форме. Красота видимого мира существует внутри первообраза, данного культурной традицией. Прямое видение онтологической красоты невозможно. Но формообразование - это художественный порыв к красоте.


В обыденном сознании нередко происходит уплощение и отождествление этих двух планов - идеального и реального, критерии сферы идеального переносятся на реальные объекты. Художественность оказывается при этом свойством самих реальных объектов, взятых в их физической, природной данности. В произведении в таком случае видят не свечение формы Формой, а "красивость" реального объекта. И тогда форма самого произведения оказывается несущественной, она - лишь канал трансляции, лишь начертание букв, которые мы не замечаем при чтении книги. От художника такое сознание не ждёт художественности: ведь подлинная Форма всегда неизвестна, таинственна, и художественность, намекая на неё, даёт работу воспринимающей душе; она трудна для понимания, может быть, не менее, чем теория относительности Эйнштейна. Зато восприятие красивости физиологично, не требует внутренней работы души.


Художнику вдвойне трудно: он пробивает окно в новую реальность в собственной душе и в душе зрителя - Окно в окне. Куда легче пойти на поводу у обывателя, уже научившегося "переваривать" импрессионизм, Гогена и даже Пикассо. Всегда с ещё большей готовностью обыватель потребляет красивость в обрамлении поверхностного натурализма. Это и понятно, так как натурализм устраняет дистанцию между объектом и его художественной моделью, именно ту дистанцию, которая должна быть пройдена художником и зрителем на пути к художественности.


В точке сопряжения формы и Формы образуется смысл и одновременно находится и самое уязвимое место художественности, возможность её умерщвления во всякого рода фальсификациях. Искусство в своих высших взлётах даёт классические образцы художественности - форма кристаллизируется в систему формальных приёмов. Эпигоны от искусства используют их вне смысловой концепции данной школы и даже вне связи с задачами искусства. Эпигонство зиждется на эксплуатации авторитетной художественной формы (романтизма, импрессионизма, сезаннизма, классицизма и т.д.) в престижных целях, для создания массового спроса на хорошо налаженное производство "красивостей". Предмет массовой культуры выбрасывается на рынок в обрамлении "большого искусства". Более того, эпигонские поделки вытесняют в массовом сознании первоисточник, отношение между массовой культурой и "большим искусством" перевёртывается с ног на голову: леонардовская "Джоконда" становится "похожей" на "Лизу", отпечатанную на хозяйственной сумке. А её владелец выстаивает многочасовую очередь на выставку шедевра, чтобы лично убедиться, что шедевр "похож". Отношения между формой и Формой меняются местами: оригинал оказывается проекцией копии.


Произведение искусства - не только объект, но и субъект, поэтому для него далеко не безразлично, оригинал оно или копия, первичная или вторичная данность. Замена холста картины хозяйственной сумкой, а музейной среды трамваем - далеко не безобидная замена. Она умерщвляет духовный контекст, в котором живёт произведение искусства. По сути дела, такая же подмена совершается при эпигонском воспроизведении чужого стиля без внутреннего смыслового диалога с культурой этого стиля и смыслового преображения формы.


"Золотое сечение", о котором так любят писать искусствоведы, - это тоже культура, если иметь в виду не сугубо математическую интерпретацию "золотого сечения", а то место, значение и смысл, которые имела эта "божественная пропорция" в древнегреческой культуре. "Золотое сечение" в этом смысле - это тот предельный тип эстетической саморефлексии культуры, когда вся она представлена в своём языке.

Продолжение: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19