Форма и контрформа

Эпштейн иронизирует над стоном классика по поводу утраченной искусством зрячести стыда и радования светлому образу мира. Но если искусство вообще, и авангардистское в особенности, не отражательно, а проективно, то утверждение, что "сущее... разлагается под мощным дуновением Духа" имеет концептуально-проектный, а не отражательный смысл. И действительно, не стоит удивляться, что в проекте предметного мира, расчленённого на чёрточки и значки, в этом тёмном мире бестелесного загробья отсутствует зрячесть образа просветлённого Духа? Ведь так и задумано, такова художественная задача контрформы! У искусства классической, "синтетической" традиции другая, противоположная задача и, соответственно, другой мир. И если существует "третья" точка зрения (по модусу "ОН"), то она состоит в принципе парного анализа, сформулированного самим же Эпштейном, а не в том, чтобы тыча пальцем в якобы самодостаточный объект, спрашивать "где здесь поверхность, которую можно любовно обвести округляющим взглядом?".


С "третьей" позиции (с позиции эстетики завершения) действительность художественно-проектной культуры предстаёт как принципиально двойственная. Исходной единицей анализа является пара "форма-контрформа". Выпрямить эту пару в классическую однолинейную последовательность, т.е. пристроить авангард в ряд следующих друг за другом стилей, нельзя, методологически неверною. Авангард не следует "за", а встаёт "контр", создавая тем самым принципиально новую стилевую ситуацию. Линейная схема вообще теряет всякий смысл. Стили больше не следуют друг за другом во времени, а множатся в пространстве культуры - членятся, мельчают, комплексируются... А сердцевиной процесса стилевого развития всегда является творческое соперничество и взаимодополнительность формы и контрформы, классической и неклассической традиций в формообразовании. Это отношение именно взаимодолнительности в пластически-смысловом пространстве (среде) культуры, а не отношение следования во времени. Принцип "парного" подхода к этой новой стилевой ситуации так же естественен, как при изучении деятельности правоохранительных институтов во взаимосвязи с деятельностью преступного мира. И хотя правоохранительные институты во времени возникли позже, чем преступный мир, было бы глупо утверждать, что они пришли на смену преступного мира.


Авангардизм не пришёл на смену классической традиции, а встал в позицию "контр" - как "другое " искусство, "другая" форма, "другая" традиция, "другая" религия 2. Атака авангардизма на "рамку" классической традиции ведётся с позиций "другой" религии. Но авангардизм атакует не извне, а изнутри, т.е. как бы с позиции, имманентной эволюции самой классической традиции и её естественного перерождения. Поэтому для авангарда очень важно пристроиться в хвост, следовать "за" классической традицией и как бы под крышей одной религиозной парадигмы. "В авангарде лишь потому так трудно угадать черты религиозного искусства, что оно не предшествует светскому, а следует за ним", - объясняет Эпштейн. Поскольку авангард возникает не на своей собственной почве и поскольку он пользуется "услугами" классической традиции, он вынужден в какой-то степени принимать условия игры и стилизоваться под классическую традицию, лишь постепенно легализуя свои глубинные связи с "другой" традицией.


Стилизация как условие включения в классику и как момент классической традиции, входящий в авангард, является жанровым признаком контрформы. Но "момент классики" в авангардном искусстве подлежит уничтожению, поскольку он не органичный, а вынужденный, поэтому он побеждается иронией, пародированием, смехом или актом демонстративного разрушения, символизирующего освобождение контрформы от формы. Эпштейн пишет: "Но поскольку он (авангард - B.C.) возникает на почве европейской культуры с её сильнейшими изобразительными традициями, идущими от иконописи, от попытки запечатлеть лик вочеловечившегося Бога, постольку авангард допускает фигуративность в качестве основы, предпосылки, подлежащей наглядному стиранию и уничтожению" (22, с.224).


"Попытка запечатлеть лик" в иконописи вторична по отношению к онтологическому факту вочеловечившегося Бога. И дело, следовательно, в том, признаёт или не признаёт данный факт "эта" или "другая" религиозная традиция. В христианской традиции иконопись - реалистическое искусство. "Вот, я смотрю на икону и говорю себе: "Се - Сама Она" - не изображение её, а Она Сама, чрез посредство, при помощи иконописного искусства созерцаемая. Как через окно, вижу я Богоматерь, Самую Богоматерь, и Ей Самой молюсь, лицом к лицу, но никак не изображению. Да в моём сознании и нет никакого изображения: есть доска с красками, и есть Сама Матерь Господа. Окно есть окно, и доска иконы - доска, краски, олифа. А за окном созерцается Сама Божия Матерь; а за окном -видение Пречистой. Иконописец показал мне Её, да, но не создал; он отверз завесу, а Та, Кто за завесой, предстоит объективной реальности не только мне, но равно и ему, им обретается, ему является, но не сочиняется им, хотя бы и в порыве самого высокого вдохновения" (20, с. 100).

Продолжение: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19